Глава седьмая. В СОСЕДСТВЕ С ГОМЕРОМ ХХ ВЕКА - Курс молодого бойца Боевое крещение

Глава седьмая. В СОСЕДСТВЕ С ГОМЕРОМ ХХ ВЕКА


Воспоминание о Великом Саякбае (Рассказ Сооронбая Жусуева)


На фасаде «писательского дома», где мы живем и поныне, сейчас прикреплена единственная мемориальная доска, свидетельствующая о том, что великий сказитель эпоса «Манас» Саякбай Каралаев жил в 60-70-е годы ХХ века в этом доме…

Хотя и раньше хорошо знал Саякбая, поближе познакомился с ним и узнал его как человека лишь после того, как наши семьи в ноябре 1957 года вместе заселились в этот дом.

Это, кажется, было только вчера: Саякбай и мы – его соседи – любили общаться и отдыхать, обычно в сквере напротив. Этому способствовал и веселый, открытый характер Саякбая, который умел найти общий язык со всеми, независимо от их возраста и характера. Интересные истории, забавные, смешные случаи из жизни, рассказанные Саякбаем, а также его справедливые, меткие замечания в адрес своих собеседников затем расходились среди писателей и народа, превращаясь в образцы устного народного творчества.

Саякбай умел шутить, подтрунивать над людьми, но это ни у кого никогда не вызывало обиду, наоборот, все его любили. Всего в этом доме жили шестнадцать семей, включая семью Саякбая Каралаева. Нам, конечно, посчастливилось стать соседями. И все остальные семьи с особым уважением любили звать к себе в гости Саякбая. Иной раз, бывало, во время застолья ему наливали немного коньяку. А затем, собравшись всем домом, слушали его сказание о великом эпосе. Он в хорошем расположении духа никогда не отказывал нашим просьбам. Но вот что удивительно: рассказывая о Манасе и о других героях и известных сюжетах эпоса, он никогда не повторялся. Всегда импровизировал и рассказывал по-новому. Иной раз говорят и пишут, мол, Саякбай знал миллион с лишним строк эпоса «Манас»… Нет, он не знал это наизусть, да и невозможно это, – он всегда пел заново, как заново и по-новому льет ливень!..

В квартиру Саякбая, которая находилась на первом этаже, обычно один за другим, почти беспрерывно приходили разные люди. Помнится, особенно часто приходили кинемато-графисты, тележурналисты и радиожурналисты, чтобы записать сказание великого манасчи. Кстати, покойный кинорежиссер Мелис Убукеев как-то в ходе беседы с деятелями культуры и литературы говорил о том, что у него имеется шестидесятичасовая кинолента, на которую он записал Саякбая во время его выступлений. Но что случилось с той кинолентой, как сложилась дальнейшая судьба этого бесценного национально-культурного наследия, никому до сих пор неизвестно. Тот, кто займется наследием одного из серьезнейших исследователей эпоса «Манас» и творчества его сказителя Саякбая Каралаева, наверное, должен завершить задуманное им до логического конца и не только сохранить эту кинопленку, а вынести на суд ценителей искусства.

Впрочем, одна плодотворная работа, терпеливо доведенная другим известным кинорежиссером (тогда еще начинающим) Болотом Шамшиевым, всем хорошо известна. Всего лишь двадцатиминутная документальная кинолента, названная «Великий сказитель», дает полное представление об уникальном таланте Саякбая Каралаева. Эта кинолента была снята именно в те годы, когда Каралаев жил в «писательском доме». И все его соседи помнят, как Саякбая измучил молодой Болот, который долго снимал и переделывал свою работу. Он со своими бесконечными, мелочными режиссерскими требованиями и придирчивыми приставаниями так надоел однажды Саякбаю, что тот не выдержал и палкой своей замахнулся на молодого кинорежиссера со злостью, и Болот еле увернулся от удара. Палка ударилась о стену. Хвала и честь Болоту Шамшиеву, который достойно и со свойственным опытным режиссерам терпением завершил свою документальную ленту. На сегодня это чуть ли не единственная работа о великом сказителе, имеющая непреходящую историческую ценность.

По-моему, сказание эпоса «Манас» – это особый дар, который дается свыше. Вот почему, думается, даже очень талантливый поэт не сможет, как бы он этого ни желал, превратиться в сказителя эпоса.

Саякбай и его семья начали жить в материальном отношении более или менее благополучно лишь после того, как вышло знаменитое четырехтомное издание эпоса «Манас». Но немногие знают, как Саякбаю тяжело далась работа по подготовке его к печати. После долгих дискуссий, в которых эпос рассматривался исключительно с идеологической точки зрения, был утвержден так называемый сводный вариант. То есть были взяты для печати и отрывки из сказаний другого великого сказителя Сагымбая Орозбакова, который умер еще в начале 30-х годов, но в рукописном фонде Академии наук республики сохранилась первая часть эпоса «Манас», которая была записана из его уст… Конечно, в идеале не следовало смешивать варианты разных сказителей, а издать их в виде отдельной книги, в конце концов, у каждого из них есть не только свои интонация и стиль, но и своя трактовка событий, которые изложены в эпосе. Но, как бы то ни было, и это издание стало большой победой сторонников эпоса. Как-никак, впервые в истории кыргызского народа вся трилогия эпоса «Манас» (в первых двух томах были помещены сказания о Манасе, а в последующих двух – о его сыне Семетее и внуке Сейтеке) была издана и дошла в книжном виде до широкого читателя!

Конечно, в те дни тяжело было видеть Саякбая, для которого эпос «Манас» являлся смыслом его жизни, и он, в буквальном смысле насилуя себя, шел на уступки требованиям редакторов издания. Кстати, редакторами того сводного варианта стали именитые поэты и писатели, лучшие знатоки эпоса – Аалы Токомбаев, Тугельбай Сыдыкбеков и Кубанычбек Маликов. Были безжалостно сокращены многие эпизоды из сказания Саякбая Каралаева исключительно из идеологических или других цензурных соображений.

Со знаменитым поэтом Кубанычбеком Маликовым у Саякбая сложились очень сложные отношения. С одной стороны, они были обречены на совместное сотрудничество и не могли обойтись друг без друга, несмотря на отдельные противоречия и непонимание в некоторых вопросах. Кубанычбек Маликов был не только одним из талантливых поэтов своего времени, но и большим знатоком эпоса «Манас», и даже сам мог сымпровизировать по сюжетам эпоса. Видимо, в ходе подготовки эпоса к печати он хотел подмять Саякбая под себя, переделать и сократить его вариант и издать так, как он сам хотел бы его видеть, чему, естественно, противился Саякбай. В конце концов, как уже было сказано, Саякбай, скрепя сердце, был вынужден согласиться с требованиями своих редакторов и издать эпос хотя был в таком урезанном виде. И это, конечно, было мужеством с его стороны: видеть, как твое духовное дитя безжалостно подвергается переделкам и сокращению, но согласиться! Ибо другого выхода у него просто не было. Может быть, прислушиваясь к своему внутреннему мудрому голосу, Саякбай согласился на это, думая, что позже, когда будет возможность переиздать эпос, он сможет восстановить его в полном виде, кто знает. Но, к сожалению, ему не суждено было дожить до переиздания эпоса…

В один из дней, когда Саякбай уже жил в Рыбачьем, где ему предоставили квартиру, приехали к нему в гости Кубанычбек Маликов с переводчиком Сергеем Липкиным. Как водится, они ели и пили, слушали сказания из эпоса. Кубанычбек Маликов был своеобразным любителем мяса. Говорят, что он мог один съесть вареное мясо целого барашка! И вот в тот раз в казане Саякбая мяса, по мнению Кубанычбека Маликова, оказалось маловато. И он резко отодвинул от себя опустевший поднос, приговаривая при этом недовольно: «И это называется угощение мясом?!». Саякбай тут же вышел из дома и зарезал еще одного ягненка. Затем своей жене в спешном порядке велел поджарить баранину. И еще истекающее кровью, недожаренное мясо было подано Кубанычбеку. Кубанычбек, ничего не подозревая съел целый поднос жаркого и сразу же ему вдруг захотелось в туалет. От недоваренного мяса у Кубанычбека случился понос… А он из-за своей чрезмерной любви к мясу до конца жизни страдал от болезни желудка.

Примечательно, что среди многочисленных постоянных гостей Саякбая Каралаева был и выдающийся казахский писатель, один из крупнейших исследователей эпоса «Манас» Мухтар Ауэзов, спасший его в 1952 году, в то смутное политическое время, когда повсеместно велась в обществе борьба против «буржуазных националистов». Такая же «чистка» шла и в литературной среде. Если бы не такие ярые и сильные, а самое главное, самоотверженные сторонники эпоса «Манас», как Мухтар Ауэзов, вряд ли удалось бы позднее издать его в книжном виде. Так вот, Ауэзов высоко ценил уникальный дар Саякбая Каралаева и вообще был с ним в хороших дружеских отношениях!..

Нам, соседям Саякбая, довелось увидеть и узнать его не только как сказителя эпоса, но и поближе узнать другие человеческие качества Саякбая, стать свидетелями его гуманных поступков. В его доме, как правило, всегда водились кыргызские национальные блюда типа чучук (колбаса из конины), казы-карта – больше он любил мясное и еду из теста. Так он жил со своей семьей в писательском доме и здесь же на наших глазах выросли его сыновья Сыргак и Чубак. Видать, великий сказитель любил всех своих героев из эпоса и плакал за них от души. Иначе бы он не назвал одного из своих сыновей Чубаком – по имени соратника Манаса, известного своим капризным, скандальным характером. Как известно, только один он мог перечить великому Манасу и оспаривать его решения.

Саякбай был отменным соколятником. Не раз приходилось видеть, как он целовал своих соколов после долгой разлуки, словно близких людей! Охотился в предгорьях на берегу Иссык-Куля на разную дичь. Конечно, ничто человеческое ему, при всем его величии, было не чуждо! Ибо, в человеческой простоте и скромности, достоинстве и заключалось его величие, его знание человеческой психологии. Среди писателей, да и любителей эпоса сохранилась масса воспоминаний о Саякбае, которые рисуют его подлинный человеческий облик. Так вот, в один из дней, собираясь на охоту, Саякбай велел своей дочери оседлать жеребую кобылу, которая должна была вот-вот родить. А дочь, жалея кобылу, начала отца упрекать: как это можно, кобыла не в состоянии вынести это! Но Саякбай вместо того, чтобы прислушаться к дочери, наоборот, отругал ее, говоря, мол, «на твоей матери я «ездил» и в то время, когда ты должна была вот-вот родиться»...

Саякбай был весьма неравнодушен к женскому полу. Кстати, как-то в середине 90-х годов я слышал по радиостанции «Свобода» (под рубрикой «Поверх барьеров») воспоминания о Саякбае Каралаеве известного поэта и переводчика Сергея Липкина, немало сделавшего в деле популяризации эпоса «Манас». И я еще раз убедился в том, что разговоры об этой черте Саякбая вовсе не досужие домыслы. Как свидетельствовал Липкин, прямо во время приема всесильным вождем народов Иосифом Виссарионовичем Сталиным участников первой Декады кыргызской литературы и искусства в Москве в 1939 году Саякбай, находясь рядом с Липкиным, почему-то был погружен в свои думы. И вдруг шепотом спросил: «Семеке (так он всегда по-кыргызски уменьшительно-ласкательно называл Семена Липкина), скажи, а где в Москве б-дский базар?». Услышав растерянный ответ Липкина: «Да ты что, такое было до революции, сейчас нет публичных домов», он недоверчиво оглянулся по сторонам. А на другой день, когда они с Липкином встретились, сказал: «Семеке, ты был не прав! Ты, оказывается, не знаешь! Есть в Москве б-дский базар!». И рассказал ему о том, что перед гостиницей «Москва», где остановились делегаты декады, Саякбай вечером вышел от скуки и спросил у одной девицы, стоявшей на площади перед гостиницей: «Скажи, доченька, а где в Москве б-дский базар?». На что та без обиняков ткнула себя в грудь и ответила: «Здесь». Рассказывая об этом Липкину, Саякбай признался: «Вообще-то, она была совсем плохая, худая очень!».

Саякбай крепко верил в дух (арбак) Манаса и считал его святым. Бывало, он часто повторял и нам, своим соседям, что к эпосу надо относиться очень бережно и чутко, иначе дух Манаса покарает всех!

И еще один подлинный случай из жизни Саякбая: как-то он в группе артистов посетил Тянь-Шань. Время было послевоенное. Первые мирные годы. Народ был счастлив от мирного труда, работал до седьмого пота, зато и отдыхал от души. Приезд артистов в горы, на джайлоо к животноводам превращался в настоящий незабываемый праздник. И не только для простого люда, сельских тружеников, но и для самих артистов тоже. Ведь как-никак большинство из них были выходцы с гор и из сельской местности. А потому даже те короткие поездки в села и горы были для них поводом для того, чтобы отвести душу, отдохнуть и повеселиться.

И вот во время одной из таких поездок великий композитор-комузист Карамолдо Орозов и Саякбай Каралаев оказались в одной группе. Время, как уже сказано, было послевоенное. В селе все еще много было вдов, у которых погибли мужья на войне и которые еще не успели выйти замуж. Естественно, среди них было немало красавиц, которые иной раз были вовсе не прочь втайне от своих односельчан закрутить мимолетную любовь с приезжими артистами, знаменитыми людьми. Одно из таких свиданий было сорвано из-за Саякбая, который порою становился игривым, словно ребенок. Еще днем, во время перерыва, Саякбай заметил, как Карамолдо успел познакомиться с одной из вдов и договорился зайти ночью к ней в гости в юрту. А ночью, в темноте, Саякбай, опередив Карамолдо, сам вместо него пошел на встречу с ней. Женщина, естественно, приняла Саякбая вначале за Карамолдо, и только после того, как он зажег в юрте керосиновую лампу, якобы для того, чтобы попить воды, поняла, что попала впросак… В этой любовной шутке-треугольнике заключалась горькая трагикомедия-правда о том, что красавица-вдова и Карамолдо вроде бы проявили друг к другу симпатию и жаждали встречи друг с другом, но из их взаимных чувств пользу извлек шустрый шутник-«проходимец» Саякбай...

Так было и в военные годы. В тылу на овцеводческих фермах работали в основном молодые женщины, мужья которых были на войне или которые уже овдовели. Саякбай стал часто захаживать туда и ухаживать за ними. И его жена – ангелоподобная женщина по характеру, царствие ей небесное, много раз мы, соседи, пили чай, угощаясь за ее изобильным дастарханом! – заподозрила его в похождениях и заревновала. В один из дней заперла мужа в комнате и начала точить кортик Саякбая. Закрыв дверь изнутри на щеколду, лежавшему в постели мужу сказала: «Вот сейчас я тебя зарежу, покажу, что это такое – бегать за чужими бабами». А Саякбай, добрая душа, поверив в истинность намерения своей жены, с покорностью лег навзничь и, затаив дыхание, стал ждать, думая, лишь бы глаза мои такого не увидели! И жена, схватив его за кусок белых кальсон, ловким движением отрезала и бросила его в сторону. Саякбай на миг похолодел от ужаса – о, Боже! – она отрезала его мужское достоинство! А жена тем временем плакала, жалея своего мужа…

Но самой памятной, конечно, осталась наша совместная поездка в группе писателей по Иссык-Кульской и Нарынской областям. Во главе группы был поэт Суюнбай Эралиев, который был в то время секретарем Союза писателей республики. Мы, поэты Абдрасул Токтомушев, Байдылда Сарногоев, Жалил Садыков, Совет Урмамбетов и другие, во время читательских встреч обычно выступали в первой части. Читали, как всегда, свои стихи и отвечали на вопросы читателей. А вторую часть встречи целиком занимало выступление только Саякбая Каралаева – настолько долго и беспрерывно он мог петь о любимом среди народа герое – Манасе. И мог приковать к себе внимание слушателей, которые, как зачарованные, сидели, бывало, и под проливным дождем. И сам Саякбай, между прочим, во время своего выступления не обращал внимания на льющийся дождь. Перед выступлением мы ему давали глотнуть немного коньяку.

Наш путь пролегал через такие населенные пункты, как Тюп, Саруу, Даркан, Барскаун, Тон.

Особо запомнилась одна из встреч, которая прошла в колхозном клубе. Глуховатые старики сидели в переднем ряду, держа на коленях своих маленьких внуков и внучат. Казалось, встреча будет обычной, и ничто не предвещало неприятности. Но все началось с того, что молодой поэт Совет Урмамбетов, представившись читателям, начал читать свое новое стихотворение под названием «Приказ № 1», в котором, в частности, прозвучали слова: «Расстрелять Бога!..». Потом поэт сказал, что он родился на берегу озера, поэтому ему хотелось бы прочесть пару стихов об Иссык-Куле… В общем, в духе тех лет в «Приказе № 1» прозвучала обычная атеистическая пропаганда, проводимая в печати, переложенная в стихотворную форму. Но откуда нам было знать, что среди народа, в глубинке, к такого рода агитации отношение вовсе отрицательное! И все мы, сидевшие на сцене, отчетливо услышали недовольный, возглас стариков: «Эх-х ты, чтоб тебя прокляло само святое озеро!».

Честно говоря, мы вообще не ожидали такой резкой реакции. Да и сам Совет позже с улыбкой рассказал нам: когда, словно эхо, раздалось в его ушах это недовольство стариков, он на миг остолбенел, но все же, дочитал свое стихотворение. Но к дальнейшим его даже очень хорошим произведениям отношение слушателей было уже не очень приветливое. Это стало своеобразным уроком для Совета Урмамбетова, который больше нигде и ни разу не читал то свое стихотворение на антирелигиозную тему.

В Тонском районе, в селе Ак-Терек, для встречи нас, писателей, приготовили дом бригадира. Едва зашли в дом, как сразу принесли на подносе граненые стаканы, налитые доверху водкой. По обычаю, все должны были допить эти 250 граммов. Но, конечно, не все смогли. Каждый выпил ровно столько, сколько смог. После ужина Саякбай впервые за все это время обратился к нам с просьбой дать ему отдохнуть. Конечно, сказывались долгая поездка, ежедневные многочасовые выступления да и возраст Саякбая, которому уже было почти под семьдесят лет.

«Сегодня идите сами и почитайте свои стихи, а я полежу дома и немного отдохну», – сказал он. Мы, как всегда, по уже отработанной программе выступали и читали свои стихи. Встреча уже была близка к концу, когда Саякбай появился в клубе. Оказалось, народ, узнавший о приезде в их село сказителя эпоса «Манас» Саякбая Каралаева, пошел в дом, где он отдыхал, и стал просить выступить перед ним, не желая расходиться по домам. И Саякбаю ничего не оставалось, кроме как прийти и выступить перед народом.

Но вот на что я обратил тогда внимание – Саякбай никогда не был окостеневшим сказителем, раз и навсегда наизусть выучившим строки из эпоса. Он всякий раз рассказывал его по-разному, неожиданно… И здесь он начал свое выступление как обычно, но между строк эпоса добавил свои собственные, сочиненные тут же:

^ Булар жаткырбай койду конокту,

Булар айттырмай болду жомокту…,

что в русском переводе означает:

Тут не дали отдохнуть гостю,

Тут хотят услышать сказку-эпос….

Увлеченные интересным исполнением эпоса, люди не заметили этой пары строк, но мы, поэты, отметили импровизацию Саякбая и радостно улыбнулись, переглядываясь.

А дальше Саякбай, словно скакун, постепенно набиравший скорость, приобрел второе дыхание, и в привычном ритме лились строки из эпоса о скачках, в которых впервые принимает участие и Тайбуурул – скакун Семетея (сына Манаса), на котором помчится сама вдова Манаса, Каныкей, переодевшись в мужскую одежду. При этом она загадает желание. Если Тайбуурул победит на скачках, то они со своим сыном Семетеем вернутся на землю его отца – на родину Манаса.

…В начале 1970 года Суюнбай Эралиев мне сообщил о том, что Саякбай Каралаев находится в больнице, и предложил его вместе навестить. И мы с ним вместе поехали в нынешний национальный госпиталь. И вот что тогда еще раз удивило меня: великий сказитель эпоса, уникальный человек, нуждающийся в особом уходе, лежал вместе со всеми больными в обычной большой палате, рассчитанной на 12-13 человек. Тут же мы увидели и писателя Николая Удалова, лежавшего рядом с ним.

Саякбай Каралаев находился уже в агонии. Он был без сознания, и по его одышке было видно, как ему не хватает воздуха. Мы с Суюнбаем Эралиевым так и не смогли в те последние часы Саякбая Каралаева обменяться с ним парой-другой фраз.

В тот же вечер по телефону я узнал о том, что Саякбай Каралаев – последний из могикан нашего бессметного национального достояния – скончался…

Впоследствии, не раз обращаясь к эпосу, вспоминая о Саякбае Каралаеве и о совместно проведенном времени, я в память великого сказителя написал стихотворение, которое так и называется «Саякбай».


^ Стоит Тоголок Молдо в тюбетее*,

Есть сквер рядом с нашим домом.

Этот сад – наслаждение в наших руках,

Этот сад – сплав любви и радости.

(*Тюбетей – национальный головной убор)

^ Когда вместе гуляют, шутят в этом саду,

Даже друзья не жалеют друг друга.

…Как жаль, что сейчас нет среди нас

неповторимого Саякбая,

Он ведь в своих сказаниях возносил

Манаса (прославлял).

Для Саке* было важно одно, но главное –

Лишь бы ты понравился ему как человек,

^ Твой возраст, мал ли ты, или старше его,

не волновал его,

Он мог подружиться от души,

превращаясь в молодого или старого

человека (находя со всеми общий язык).

(*Саке – уменьшительно-ласкательное от имени Саякбай)

К ребенку он относился как ребенок,

^ Со стариком он разговаривал как старик.

В этом саду наш Саке смешил нас (словами),

И смех его был лекарством (эликсиром)

для жизни.

Будто в его сердце горел буйный огонь,

Этот огонь в себе он иногда гасил

понемногу.

Когда угощали его соседи,

он не мог усидеть спокойно,

Мог отвести душу свою, только

спев из «Манаса».

«Манас» он пел, входя в разные характеры,

Не мог он остаться в плену только

одного характера.

Словно герой из сказки, он становился

грозным,

И, казалось, что изо рта у него

выходят языки пламени.

Когда он входил в раж в своем сказании,

Блестели острые зрачки Саке.

Булатный меч рубил пополам булатный меч,

Копье с треском скрещивалось с копьем.

И враг, истекая кровью, обессилел,

Он пел, будто все происходило перед

его глазами.

Мог стать чоро* древнего Манаса,

И испытывал великое наслаждение,

будто совместно

с Манасом он победил врага.

(*Чоро – джигит Манаса, соратник)

Гривы мягкие развевались на ветру,

Перед нашими глазами стоял

скакун Тайбуурул.

Милый Саке, глотнув из пиалы чаю,

Продолжал скачку Каныкей на скакуне.


Наши души плыли наравне со скакунами,

^ Перед глазами у нас проходили дивные

картины.

Хоть и скакала на Тайбууруле Каныкей,

Скакун рвался впереди при поддержке

Саякбая.

А когда радовался он вместе с Каныкей,

Из глаз Саке текли слезы прозрачные,

как ртуть.

Когда капля «ртути» падала по лицу вниз,

Он гладил свои покрытые инеем усы.

Вспомнив вдруг о своих соколах,

Уезжал решительно на Иссык-Куль.

Сняв своего сокола с тура*,

Он целовал в клюв и в крылья.

(*Туур – насест для ловчей птицы, сокола)

Он пел о великодушном (о Манасе),

До сих пор чувствуется тепло его пламени.

Талант Саке не мог не удивить никого,

Я удивлюсь, если такой человек найдется.

^ Саке ушел из этого сада в тот раз,

Опираясь на свою трость.

Мы не обратили внимание на то,

в какую сторону он пошел,

Оказывается, он ушел туда,

где был конец его жизни.

Лучше бы он не пошел на переправу,

где поджидала его смерть,

Мог бы не торопиться, отдохнуть еще

в нашем саду.

Мог бы не превратиться

в молчаливый памятник,

А разговаривать живым среди нас,

как всегда.

Так померкла звезда одна,

бывшая нам соседом в доме,

Отправив к нам свои теплые лучи.

Он был последним из великих среди

современников,

Ушел от нас великий сын кыргызов.

Многие мысли о нем я не могу передать

словами,

Так завершу свое незаконченное

стихотворение.

Пусть это стихотворение мое станет

венком,

Поставленным мною на могилу Саякбая.

(Подстрочный перевод с кыргызского).



0944542493595865.html
0944687942904572.html
0944932558202677.html
0945118433293894.html
0945188348423617.html